Высокие мальвы розового, белого и желтого цветов окружили наш дом, а виноград, обвивший стены, цвел, источая сладкий аромат, словно у крыльца разлили душистое вино. В комнате, под темным образом Христа, лежала в гробу моя мать, маленькая, пожелтевшая, с удивительно молодым лицом.

За окном качалась в ветру айва, желтела пшеница, а небо было высоким и ровным. Перед смертью сознание матери не выдерживало напора пережитого хаоса. В её жизнь на бедной гасконской ферме вторгались воспоминания о далекой России, войне и революции. С широко раскрытыми глазами она произносила странную путаницу. Но потом, словно борясь с хаосом в сознании, с отчаянием говорила: «Господи, как же всё это было? Ведь я путаю…». Я помогал ей выправить мысли. Она лежала, прикрывшись желтоватой, когда-то красивой рукой, и смотрела на нас, своих детей, взглядом, полным страдания, словно прося прощения за боль, причиняемую болезнью. Когда ей становилось легче, она спрашивала о хозяйстве, сенокосе, саде и говорила: «Сливы в этом году много, если Бог даст, встану, наварю вам варенья». Но вскоре, с испуганным взглядом, пытаясь приподняться, она тревожно произнесла: «А знаешь, в этом году большевики, пожалуй, придут… в прошлом не пришли, а в этом придут…». Я понял, что это воспоминание о страхе ожидания большевиков в Киеве двадцать лет назад. Внезапно замолчав, она откинулась на подушку и вскоре заснула. К ночи она сказала: «Как это страшно, что человек так близок к безумию… один шаг и начинается безумие…». Я успокоил её. Над домом теплое небо было усыпано звездами, ночь была тиха, ни ветра, ни собачьего лая, словно всё прислушивалось. И вдруг, от шороха и шепота матери, я вскочил, но ещё не понимал, что это пришла смерть, что начнется единственно страшное для человека: телесные страдания перед уходом с земли. Верующая, она не боялась смерти, но всегда страшилась телесного уродства, и это наступало: мать лишалась души, речи, сознания.

Рассвет наступал медленно и безжалостно. За окном качалась та же айва, пели те же птицы, желтели те же пшеничные поля. Полупарализованной рукой мать показывала на ногу и голову, объясняя, что понимает, что с ней произошло: от закупорки вены в ноге, закупорка в мозгу и полупаралич. Заботясь о ней, я вспоминал, как двадцать пять лет назад, окаменев в своем горе, мать так же хлопотала возле умирающего отца в Пензе, и мне казалось, что времени нет, что это было вчера, и вот теперь её уже не отнять, не вырвать, расставание настает, надо прощаться.

Мать пыталась перекреститься на темный лик Христа, но рука не слушалась. Я взял её бессильную руку и помог поднести ко лбу, груди, плечам. Вдруг, глядя на меня, мать тихо заплакала. Это были те мгновения, что переживаются только, когда смерть подходит вплотную. Мать пыталась говорить, но всё, что произносила, было уже не речью, а потоком нечеловеческих звуков, в которых различимо только «Господи… Боже мой…». Словно она молилась Богу, видя, что мы её уже не понимаем, просила Бога помочь ей досказать что-то самое важное, но у неё не было сил это выговорить.

Рассвело. За окном пели птицы. Остановив на мне потухающие глаза, мать неожиданно произнесла: «Умру». Это было последнее. Силы, уводящие её из жизни, брали верх. Мы сидели в тишине, казалось, она может заснуть, но, полуоткрыв глаза, она вдруг, с трудом приподняв руку, сделала ею движение в нашу сторону, словно прощалась с нами уже оттуда, с пути, уходя навсегда.

Вздрагивая и стоная, она лежала в бессознании. Смерть стремительно несла её по страшному переходу из жизни в нежизнь. Вокруг была полевая тишина, трепет деревьев, доносились голоса пахарей, и нет для смерти окружения лучше, чем цветущая земля. В этой тишине и провожать, и умирать легче, тут земля нестрашна, с землей слился, сжился.

Как в отрочестве, в Пензе, когда умирал отец, в нашем доме поселилась смерть, и от её присутствия лица всех стали иными, все заговорили шепотом, заходили тише, жизнь пошла оторванно от быта, смерть словно говорила: «Смотрите, как всё это ни к чему и как всё это просто, вот я пришла и беру, и очень скоро возьму вас всех».

Боролась со смертью только земля, не позволяя себя забыть. С запада набежали фиолетовые дождевые тучи, сильно понес влажный ветер: будет дождь, надо свозить сено; корова пришла в охоту, её надо вести к соседскому быку. И подчиняясь земле, мы работали и возвращались к лежавшей без сознания умирающей матери.

У матери закрыты глаза, в тишине она дышит всё чаще. Мы стоим у её постели, сквозь окно я вижу, как в ветвях деревьев прыгают и перекликаются маленькие оранжевогрудые птицы. Мать дышит, словно торопясь. Мать умирает, и, несмотря на сорок лет жизни, я ощущаю, что остаюсь потерянным, словно соединявшая меня с миром пуповина будет сейчас перерезана. Вот мать глубоко перевела дыхание, и вдруг всё стихло. Это останавливается сердце. Бившееся шестьдесят пять лет оно биться кончает, ещё мгновение и оно остановится. Остановилось? Нет ещё. В тишину с пашни ворвался чей-то непонятный далекий крик. И ещё глубокий, всей грудью, вздох матери. И снова захлебывающееся, учащенное дыхание и опять одинокий длительный вздох, будто сладко просыпающегося человека. За ним из мира в мир страшная влекущая тишина. Вот, запоздалый, всеотпускающий последний вздох и наступает совершенная тишина. В этом мире уже нет её дыхания… мать умерла…