В книге «Как рассказывают историю детям в разных странах мира» французский историк Марк Ферро представляет поучительную картину, которая впечатляет даже тех, кто не решается прочитать её полностью. Французы и бельгийцы, армяне и турки, американские индейцы и европейские завоеватели, англичане и зулусы, сербы и албанцы, что объединяет их в изложении прошлого? Как много ярости и оскорбленных чувств вызывает восприятие истории врагом!

Герои для одних оказываются предателями для других, наша справедливость воспринимается как вероломство, и наоборот. Это многократно усиливается, когда речь идет не просто о территории, а о родине, которая всегда остается своей для каждой из сторон конфликта.

Марк Ферро учит главному: изучая прошлое, не делать поспешных выводов о том, кто прав, а кто виноват, признавать трагедию истории и помнить, что в любом конфликте есть законная точка зрения побежденных.

Эти уроки особенно важны, когда речь идет о самых удручающих войнах, братоубийственных и гражданских.

В середине 1960-х годов на Радио Свобода в Мюнхене возникла идея подготовить серию исторических интервью с участниками Первой мировой войны, революции и гражданской войны в России.

Русской Смуте, как называли в эмиграции катастрофу ХХ века, уже была посвящена целая библиотека документов, воспоминаний и фильмов. Но поскольку трагедия затронула всех, каждому выжившему было что рассказать.

Создатели проекта «устной истории» не ставили перед собой академических задач. Их целью была коллекция частных воспоминаний, исповедей, магнитофонных «документов личного происхождения», которые последние полвека выделяют в особую группу эго-документов. Это все, что связано с личным свидетельством, персональным взглядом на события без претензии на объективность.

Цель на радио была ясна: личная хроника «смутных лет» от 1914 года до эмиграции рассказчика, с коротким упоминанием детства или первой русской революции (1905).

В середине 1960-х живых свидетелей гражданского катаклизма было еще много, и они принадлежали ко всем социальным слоям бывшей Российской империи, от железнодорожников до писателей и прокуроров.

Многие их ровесники оставались в Советском Союзе, но в отличие от эмигрантов были ограничены цензурой или страхом. Происхождение от «неправильных» родителей или занятие былой «порочной» должности часто становилось приговором.

Эмигранты были избавлены от таких опасений. Они жили своей частной жизнью, без российского правительства и цензуры. Их взгляды были неподсудны, хотя и не свободны от человеческих пороков.

Главное, у изгнанников не было страха прошлого, боязни говорить о нем.

Эти наши соотечественники, не испорченные «квартирным вопросом», были приглашены рассказать о своих испытаниях полувековой давности.

Задание было поручено преподавателю Колорадского университета Алексею Малышеву и главному редактору программ «Свободы» Владимиру Рудину. Центров русской эмиграции после войны стало меньше, но к Парижу и Нью-Йорку добавились маленькие города и пригороды, где стареющие беженцы селились у своих детей и внуков. Интервьюеры объездили пол-Европы и пол-Америки, собирая рассказы о революции в одну звуковую коллекцию.

К 1966 году были готовы записи воспоминаний 79 человек: писателей, критиков, историков, художников, адвокатов, инженеров и общественных деятелей старой России. Круг мемуаристов не ограничивался интеллигенцией. Среди собеседников были железнодорожник, авиатор, инженер, сестра милосердия, книгоиздатель и выпускник офицерских курсов.

С начала 1967 года Радио Свобода начало включать фрагменты этих интервью в свои передачи. К записям обращались не только для иллюстрации революционных эпизодов, но и когда речь шла о старой России. Официозным хроникам, заполнившим советскую печать, радио противопоставило частные исповеди.

По архиву можно судить, что в эфире прозвучала примерно половина записей, причем каждая была представлена не более чем третью своего объема. Остальное так и не было использовано.

К концу 1960-х архив радио разросся настолько, что встал вопрос о целесообразности хранения неактуальных записей. Поскольку «Свобода» была американской организацией, архивы передавались в США. Полтора десятка редакций производили полсотни катушек с программами ежедневно. Чтобы освободить место, решено было оценить ценность пленок и начать чем-то жертвовать. Часть лент размагничивалась, пленка использовалась повторно.

Для катушек с мемуарными интервью искали подходящий архив для хранения. Однако технологические условия не были соблюдены, и куда передали пленки, неизвестно. Администрация знала, но с тех пор одни умерли, другие ушли на пенсию. Кому интересно помнить о русских неудачниках?

Долгие годы об этой истории никто не вспоминал. Лишь иногда 9-13 минутные фрагменты использовались в исторических программах.

В начале 1990-х, собирая материалы по истории холодной войны, я слышал от ветеранов «Свободы», что судьба записей «не прослеживается». Мне советовали искать в университетских библиотеках Германии, Швейцарии, Франции. Архивисты в Берлине, Берне, Цюрихе, Базеле, Женеве, Париже удивленно выслушивали мой рассказ и качали головой: «В первый раз узнаем от Вас о такой истории».

Прошло почти десять лет. Я ездил по американским архивам, интересуясь записями в Йеле, Стэнфорде, Беркли, Библиотеке Конгресса. Однажды я рассказал о своей печали сотруднику Бахметевского архива при Колумбийском университете в Нью-Йорке. Он уточнил: вы ищете именно аудиопленки? А там вы выясняли?, и указал вверх. Наверху, этажом выше, располагался Oral History Project, Отдел устной истории, о котором я не подозревал.

Я взлетел по лестнице. Все было, как в подобных отделах: большая комната, перегороженная старыми шкафами и картотеками, деревянные столы, запах старой бумаги.

Меня слушали с интересом и печалью. Пленок у них не было. Они в курсе всего, что связано с устной историей ХХ века. Меня подводили к каталожному ящику, к гроссбуху, где велся учет.

Мой приход оказался не бессмысленным. Нашлись машинописные распечатки интервью, сделанные в 1960-е, несколько папок с расшифровками. Это было доказательством существования бесед, но я искал звуки, интонации, голосовые тембры. Где же они, источники распечаток?

Нет, увы, мистер Толстой, через наш отдел ничего подобного не проходило. Мы получили из Мюнхена только это. Да, в 1968 году, только это. Попробуйте зайти через неделю, мы позвоним ветеранам отдела. Пожилые люди любят помнить…

Но и через неделю, и через две поиск и звонки ни к чему не привели. Я вернулся в Европу ни с чем.

Прошел почти год, и раздался звонок. Приятный голос представился. Мое имя вам ничего не скажет. Я слышал ваш рассказ в Отделе устной истории, но вы меня не видели. Мое место за шкафом, я не хотел мешать. Но меня заинтересовала проблема. Вы так долго ищете пленки и знаете, что на них записано, что они не могли исчезнуть. Я решил помочь. У меня есть догадка. Вы планируете прилететь в Нью-Йорк?

Планирую ли я? Да я готов вылететь хоть завтра!

Через две недели я был на чердаке Батлеровской библиотеки. Мой добрый ангел сказал: съездите по этому адресу и расспросите их.

Что там?, Это маленькая манхеттенская студия, которую держат сербы, но они говорят по-английски.

Сербская студия располагалась на Вест-сайде, в районе 70-х улиц у Гудзона. Здесь любил снимать комедии Билли Уайлдер.

«Не те ли это катушки, что лежат у нас со времен Ноева Ковчега?», задумчиво сказал архивист с славянским выговором и вынес то, чего, казалось, не должно было быть. На боббинках было выведено: Adamovich, Vishniak, Gul’.

Если мне так нужно, сказал серб, они возьмут напрокат старый диктофон. Мы не знаем, сохранились ли записи. Приходите через три дня.

Я пришел и был на седьмом небе. Исторические голоса спасены.

Я летел назад через океан и думал, что равнодушие к истории свойственно всем народам, как и пиетет. Зачем человек за шкафом, не знавший русского, искал катушки? (Он прояснил их судьбу: распечатку сочли достаточным документом, после чего бобины решили сплавить на сторону. И Плюшкин нашелся, и акта не составили.)

А сербам на что это нужно? Крутить не на чем, язык чужой. Но на то и рождаются Плюшкины, их ведет инстинкт, заботливость кладовщика истории. Я выпил в самолете за интернационал архивистов, за солидарность ценителей старины. За священный огонь интуиции.

Когда записи перешли в цифровой формат и работа с ними пошла как по маслу, выяснилось, что из 79 сохранилось только 69 бесед, разной ценности. В академическом издании всё нашло бы место, но для книги мы отобрали одиннадцать рассказов. Это частные свидетельства виденного и пережитого, личные истории на фоне больших событий. Профессиональный историк назовет это «антропологическими свидетельствами», материалами для будущего построения картины событий, для истории повседневности, истории «в человеческом измерении».

Никто из одиннадцати мемуаристов не был человеком власти, не занимал крупных постов, не был гонителем или гонимым. Это не голоса свергнутого класса, не самооправдания «душителей», это мелкодворянская публика с примесью разночинства.

Сын народовольца художник Юрий Анненков, дочь корнета Екатерина Рощина-Инсарова, купеческий отпрыск Марк Вишняк, сын ювелира Александр Маршак, авиатор Борис Сергиевский, сын начальника госпиталя Георгий Адамович.

А четверо несли «отраженную» известность: дочь Льва Толстого Александра, сын Керенского Олег, дочь и сын Столыпина Александра и Аркадий. Кто отнесет их к правящему классу?

Но через сто лет не скажешь, какой свидетель важнее, писатель или прокурор, издатель или машинист. Свидетельство каждого, драгоценность.