Осенью 1915 года в швейцарской деревне Циммервальд собрались тридцать восемь социалистов из одиннадцати стран. Принятый манифест требовал мира без аннексий и контрибуций и объявлял войну делом правительств, а не народов. Левое крыло конференции - Ленин, Зиновьев, Радек - шло дальше: превратить войну империалистическую в войну гражданскую, а поражение своего правительства считать меньшим злом.

Для русского командования эти формулы стали воплощением предательства. К концу 1915-го армия пережила Великое отступление, снарядный голод, потерю Польши. В запасных батальонах и на заводах росло раздражение, которое штабы охотнее объясняли агитацией, чем собственными просчётами. Донесения военной цензуры и жандармских управлений исправно фиксировали прокламации, «немецкие деньги», подозрительных людей среди пополнений. Слово «циммервальдец» превратилось в офицерской среде в ругательство - обозначение того, кто стреляет фронту в спину.
Реальный масштаб влияния был скромнее, чем в этих рапортах. До февраля 1917 года эмигрантские тезисы доходили до окопов обрывками, а усталость, потери и пропасть между офицером и солдатом работали сильнее любых листовок. Но выработанный в Циммервальде язык оказался востребован мгновенно: воззвание Петроградского совета «К народам мира» в марте 1917-го почти дословно повторяло формулу мира без аннексий и контрибуций. Тогда же вчерашние эмигранты вернулись в Россию и получили трибуну, о которой в Швейцарии не могли мечтать.

Именно это соединение - распад дисциплины после Приказа № 1 и знакомая риторика из Швейцарии - закрепило в сознании генералитета простую связку: армию развалили циммервальдцы. Связка была удобной, потому что снимала вопрос о том, что разрушало армию до их возвращения.