17 мая 1922 года Ленин пишет наркому юстиции Курскому по поводу проекта первого советского Уголовного кодекса: «Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас». Там же - метод: формулировать как можно шире, оставив применение «революционному правосознанию и революционной совести».
Формула переворачивает европейскую традицию: право мыслилось как граница государственного насилия, здесь же становится его оформлением. Суд не ограничивает террор, а придаёт ему процессуальную форму.

Из этой установки выросли конкретные конструкции. Размытые диспозиции политических статей, где состав определялся намерением. Аналогия (ст. 16 УК 1926 года), позволявшая наказывать за деяние, кодексом прямо не предусмотренное. Замена «наказания» «мерами социальной защиты»: оценивался не поступок, а социальная опасность человека - происхождение, связи, прошлое.

Монополии у суда не было. Параллельно работали внесудебные органы: коллегия ВЧК, особое совещание ОГПУ и НКВД, «тройки». Приговор мог быть административным решением.

Показательные процессы добавили функцию педагогическую. Признание обвиняемого превращалось в главное доказательство, а закон от 1 декабря 1934 года по делам о терроре отменял защиту, кассацию и отсрочку исполнения.
Требования «без прикрас» система не выдержала. Сталинское правосудие вернуло фасад: Конституция 1936 года с её гарантиями, состязательный ритуал, юридическая риторика -при неизменной сути. Аналогию убрали лишь в кодексах 1958 - 1960 годов, но эластичные политические статьи остались. Письмо 1922 года так и осталось самым честным описанием системы, которая пережила своего автора.