Краснощекий немец с выпирающим животом, одетый в легкий летний костюм с тщательно отглаженными брюками, медленно отошел от вновь прибывших арестантов, погруженный в раздумья. По его виду можно было сказать, что он благонамеренный демократ. Он то останавливался, то снова двигался к запретной линии. Переступив ее, он достал из кармана пиджака аккуратно сложенную женой бумагу, оторвал кусок и, чтобы не испачкать брюки, положил ее на траву и сел. Часовой, идя спиной к нему, вскоре повернулся. Я наблюдал за происходящим. Подойдя, он серьезно сказал: «Здесь сидеть воспрещается!». Немец, несмотря на живот, ловко вскочил, подхватив бумагу, и ответил: «Ах, здесь воспрещается? Danke schoen! А где ж разрешается?». Часовой мрачно указал на место рядом, но так, чтобы немец не сидел на роковой черте.

Сделав два шага, демократ снова расстелил бумагу и уверенно сел, погрузившись в чтение «Voelkischer Beobachter». Я не хотел улыбаться, но все же улыбнулся. Я не профессиональный бунтарь. Мы все знаем, что революция, это человеческое несчастье. Но, глядя на этого немца с его аккуратно подложенной бумагой, я испытываю легкое славянское презрение. Это его отношение к запретам и разрешениям, не покорность, а попытка принять новый порядок. Мы, славяне, и все «не немцы» не понимаем этого стремления быть управляемыми. Вспоминаю, как после неудачной революции 1848 года берлинские портные шли к дворцу с плакатом: «Unter deinen Fluegeln kann ich ruhig buegeln». Те немцы, у которых это стремление не развито, должны развивать его в лагерях. Это суть этих лагерей, где заключенные по команде выполняют бессмысленные действия. Конечно, «der Mensch ist nicht geboren frei zu sein», но должна же быть мечта о свободе? Однако Германия ненавидит «беспорядок».