Шестиэтажный доходный дом в Нащокинском переулке был возведен в 1911 году по проекту архитектора М.М. Черкасова. Его фасад отличается строгим и лаконичным стилем, практически лишенным украшений. Первые два этажа, расположенные на полуподвале, рустованы и продолжают декор соседнего особняка № 4.

Владельцами дома в конце XIX века была семья богородских купцов Лазаревых, а с 1914 года и до революции, С.Д. Синельников. Летом 1917 года здесь, в квартире № 16, жил поэт Борис Пастернак. Квартира пустовала, так как сестра его давней приятельницы Фанни Збарской летом получила работу земского врача под Мытищами, и Пастернак временно поселился в Нащокинском.

В книге «Люди и положения» Пастернак вспоминал, как в июле 1917 года его по совету Брюсова разыскал И.Г. Эренбург. Эренбург посетил Пастернака именно в этом доме и оставил его описание: он познакомился с Пастернаком летом, когда «ветер лускал семечки и пылью набухал». Поэт жил недалеко от Пречистенского бульвара в большом доме, и это было время создания «Сестры моей жизни». Эренбург вспоминал, как Пастернак читал ему стихи, и он ушел от него, пораженный услышанным. В тот вечер Эренбург засиделся до двух часов ночи и не смог найти выход из дома, пока не встретил Пастернака, который вышел прогуляться.

На этот адрес приходили письма от Елены Виноград, которой Пастернак посвятил свою книгу. Он писал, что, заканчивая «Поверх барьеров», девушка, в которую он был влюблен, попросила подарить ей эту книгу. Пастернак увлекался кубизмом, а она была «сырая, неиспорченная», поэтому он решил написать для нее другую книгу, «Сестра моя, жизнь», о чем она так и не узнала.

В 1920-х годах в квартире № 7 проживала сестра Сергея Эфрона Вера Яковлевна Эфрон, драматург и педагог, преданный друг М. Волошина. Поэт писал о ней как о человеке, в котором чувствуется духовная чистота и жертвенность.

Сегодня этот дом считается «элитным» и находится в престижном районе Москвы, жильцы обеспечивают его охрану. Дежурный охраны предположил, что Эренбург заблудился, пропустив лестничный марш, ведущий к выходу, и спустился в подвал, откуда нет прямого выхода на улицу. В 1917 году, вероятно, на лестницах не было электричества, и Эренбургу пришлось ждать в темноте, пока Пастернак не вышел из квартиры. Пастернак позже говорил, что Эренбург вначале не понимал его и А. Белого, но Брюсов убедил его читать и воспринимать стихи Пастернака.

Дом всегда оставался жилым.